Не сразу сложилась у нас общая песня. Тем более что к дуэту нашему присоединялись новые – детские – голоса, и наладить стройный хор из всего этого многоголосья оказалось трудно. Так получилось, наверное, еще и потому, что опыта жизни в большой семье у нас не было, и нам приходилось пробовать, изобретать, мучиться там, где все должно бы получаться само собой.
Вот, допустим, одно время для нас было настоящей проблемой собрать всех к столу. А все началось с… заботы о занятиях и делах каждого: дескать, дело главнее еды. И пошло: пора обедать, а у всех еще какие-то дела неоконченные. Обед стынет, я нервничаю… Так забота об одних вылилась в неуважение к труду других. Вспомнили мы, как уважительно относились к еде – результату огромного труда! – в больших крестьянских семьях, где помыслить не могли опоздать к столу, и не только из-за того, что есть хотелось, или потому, что за стол не пустят: совестно было опаздывать, когда другие ждут. Нам пришлось возвращаться к этому естественному и единственно верному отношению к еде. Но это оказалось потруднее, чем с самого начала организовать все, как должно быть. Теперь надо было разъяснять, просить, не пускать за стол опоздавших – морока, да и только.
Грустно, что подобные, в общем-то элементарные, правила общения нам пришлось постигать методом проб и ошибок. Бывало, что и безусловно хорошее доводили до своей противоположности.
Решили, например: никому никаких лучших кусков. Делили на всех поровну: торты, дорогие фрукты, шоколадки и т.д. Получилось вроде все правильно: никто не в обиде, и никто в одиночку ничего вкусного не съест, обязательно другим оставит.
Мы были довольны: справедливость и забота налицо. А вышло как в песне: “Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего”. Стала я замечать, что уж слишком старательно начали следить ребята за точностью дележа, чтоб никому не досталось ни больше, ни меньше. Меня такая скрупулезность покоробила раз-другой. Потом начала раздражать все больше: запахло какой-то мелочностью, счетами… Никому не приходило в голову, что дележ этот, по сути, несправедлив: и маленьким и большим доставалось поровну, но малыши могли и не справиться со своей порцией, а старшим явно хотелось еще. Конечно, отдавали свое другому, но тогда, когда самому уже не хочется. Получалось: “На тебе, боже, что нам негоже”. Вот так забота!
Снова пришлось искать, как же от этого избавиться. Стали мы делать иначе: папа режет торт, например, на заметно неравные части:
– Кому самый большой?
– Дедушке, – предлагаю я.
– А с этой красивой розой?
– Маме? – полуспращивает кто-то из малышей.
– Конечно, молодец! – одобряет папа. – А вот эти, с шоколадками?
– Папе!
– Нет, – говорит папа, – давайте их девочкам отдадим. Согласны, мужчины?
Сестренки смущены и обрадованы вниманием, а “мужчинам” приятно проявить великодушие: они тоже довольны. Конечно, сразу все гладко не получалось, но поворот к нужному был сделан, и как радостно было услышать:
– Пусть Алеше три конфетки, а нам по две – он же большой. – Или: – Мам, отдай мое яблоко малышам – им нужней.
И надо было видеть глаза ребят при этом – радостные, доброжелательные. Счеты сеяли рознь, а забота вызывала расположение, протягивала ниточки дружбы.
Б.П.: Я думаю, что лучше всего, когда забота о других проявляется в деле, а не в говорении. Потратить время, силы, нервы ради того, чтобы реально помочь кому-то, – вот что нужно прежде всего. Очень крепко нам всем надо задуматься об этом, если мы хотим, чтобы росли наши дети отзывчивыми и заботливыми не только на словах. Вот что говорил по этому поводу Роберт Оуэн: “Дети должны стараться сделать счастливыми своих товарищей. Это правило должно быть первым и последним словом всякого воспитания”. “Сделать счастливыми”, а не просто сочувствовать и говорить добрые слова.
Л.А.: Но одно другому не должно мешать! Плохо, если сочувствие только на словах, но иногда и доброе слово – одно слово! – может человеку помочь. И непросто это – найти его вовремя. Когда расстроишься, так хочется, чтобы кто-то подошел, утешил, спел по-дружески: “Капитан, капитан, улыбнитесь!” – это ведь тоже забота, делающая людей счастливыми.
Хочется мне рассказать еще об одной нашей ошибке, которая добавила нам хлопот.
Старшим детям было уже лет по семь-восемь, когда я заметила, что все чаще в нашем доме слышится: “Но я же занят!” – “У меня важное дело, а ты…” – “Мне так почитать хочется…” – Я, меня, мне… Это понемногу стало настораживать меня: почему такое заметное внимание к самому себе, своим делам и своим заботам – как бы отстаивание себя среди других. Откуда это взялось? Казалось бы, к детям мы всегда внимательны, и наша жизнь для них тоже далеко не безразлична. Мы дружны, все любим друг друга, и вот такое… Почему?
Одну из причин этого я увидела вот в чем. Мы довольно длительное время не догадывались о простом: каждый, даже самый крошечный, человек нуждается в таком времени, когда он полностью предоставлен сам себе, его не дергают, к нему ни с чем не лезут, то есть ему не грозит вторжение извне. И чем старше становится человек, тем нужнее ему это неприкосновенное время. Мы были уверены, что уж чего-чего, а свободы у наших детей хоть отбавляй – сплошная самостоятельность. Так оно и было, но при этом мы, взрослые, считали себя вправе в любое время, в любой момент, например, позвать: “Оля, иди ко мне!” Или что-то поручить: “Антон, сходи в магазин”. Или просто: “Ты мне нужен”, – независимо от того, чем занят тот, кого зовешь. Так же делали и ребята по отношению друг к другу.